Skip to content
Written ByРюрик

Там, где престол сатаны (комплект из 2 книг) Александр Нежный

У нас вы можете скачать книгу Там, где престол сатаны (комплект из 2 книг) Александр Нежный в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Так вот, Там где престол сатаны комплект из 2 книг - это книга, которая была опубликована в издательстве Время в году. Здесь вы найдете описание этой замечательного произведения и выходные данные. Также вы можете купить книгу Там где престол сатаны комплект из 2 книг на сайтах наших партнеров. Убедительно просим Вас отнеситись с пониманием к тому, что информация о книгах не всегда точная, поскольку ошибки встречаются в любой творческой работе.

Такие ошибки иногда происходят, когда пользователи забывают сменить раскладку клавиатуры при вводе слова в строку поиска. Там где престол сатаны комплект из 2 книг , Александр Нежный, книга, купить, скачать, скачать бесплатно, читать онлайн. Там где престол сатаны комплект из 2 книг Александр Нежный. Сергей Павлович хотел сказать, что у него главная книга "Справочник лечащего врача", но передумал и спросил: Все науки превзошли, а духом трудиться не желаете.

Коли не читал - послушай. Если имею дар пророчества, - продолжал он, и Сергей Павлович с печалью и восторгом ему внимал, - и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви: И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы Вслед за последними его словами тотчас зазвенела объявшая темный лес тишина. Все было черно вокруг.

Лишь старичка на пеньке отчетливо видел перед собой Сергей Павлович, и неверящим, но оробевшим сознанием отмечал исходящее от него и усиливающееся с приближением ночи сияние. И я думал тогда: А как не почувствуешь? Ведь не столб же я верстовой, а создание Божие, хотя и в немощах пребывающее Если нет во мне сердца милующего, то, стало быть, и смысла во мне никакого нет.

Я, радость моя, ночи напролет молился Тебе, должно быть, сейчас меня понять трудно Ты мир душевный хочешь приобрести?

В ладу со своей совестью желаешь жить? Но не отчаивайся никогда. И помни, радость моя: Он по-прежнему лежал, привалившись к стволу ивы. Его трясло от холода. В лесу была ночь, и Сергей Павлович напрасно пытался разглядеть пенек, на котором только что сидел мудрый старик. Ах, Боже мой, какая разница, думал Сергей Павлович, поднимаясь на ноги и чувствуя, как при всяком резком движении отзывается болью его ставшее непослушным, затекшее, тяжелое тело. Во сне ли, наяву - но это несомненно со мной было, и все происшедшее подтверждается хотя бы тем, что я думаю о двери, о которой он сказал и которую мне надо найти.

На следующий день Сергей Павлович собрал вещи, оставил Зиновию Германовичу на добрую память непочатую бутылку "Столичной" и досрочно покинул "Ключи". Цимбаларь пытался его удержать, указывая на прекрасную, мягкую осень, и под страшной клятвой обещая, что впредь ни одна юбка не заставит его посягнуть на законный отдых милого соседа. Мой телефон у вас есть, ваш - у меня. Тогда, может быть, я вам скажу Расписание сулило ближайший автобус через сорок минут. Час до железнодорожной станции, откуда на электричке три с половиной часа до Москвы.

Здравствуй, папа, я приехал. Сергей Павлович закурил и не спеша двинулся в сторону шоссе. Я ему отвратителен - как его собственное отражение в зеркале по утрам после принятого накануне килограмма отравы. Макарцев, сочинение семь, опус три: Он шел, склонив голову и нарочно загребая ногами палые листья, чтобы громким их шорохом утешить смущенное сердце.

Мудрый дедушка, о чем ты толковал мне вчера? Если любви в тебе нет, то все твои таланты никому не нужны, так он говорил Еще о главной книге. Это Библия, тут всякий поймет. В руках держал, а читать не читал, он прав. В другую жизнь, что ли?! Сергей Павлович с досадой бросил папиросу.

В конце концов, белый мой старичок вполне мог оказаться всего лишь бредом моего подавленного угрозой отвратительной гибели сознания. Он вышел на шоссе и встал на обочине возле будки, чье мрачное бетонное нутро напоминало пещеру первобытного человека. Умение ждать без ропота и гнева, пропуская время сквозь себя, как воду через сито. О, я в высшей степени.

Ждал счастья, чтобы взлететь, но вместо этого едва не захлебнулся в вонючем болоте. И в минуты, чуть было не ставшие для него последними, он вспомнил всю свою жизнь, родину малую с помойкой на заднем дворе и Родину Большую, каждое утро пробуждающую похмельный народ гимном, под звуки которого после Указа об упразднении слов теперь можно только мычать, картинку в своем букваре и Людмилу Донатовну, с пьяной мутью в глазах открывающую ему свои объятия.

Какой ширины нужна ему дверь, чтобы протиснуться в другую жизнь с мешком мусора, накопленного за многие годы? Повернувшись, он принялся высматривать автобус, которому пора было уже съезжать с ближайшего пригорка и между двух темно-зеленых стен леса сквозь серый день по черному асфальту катить сюда, чтобы забрать оставшееся в живых тело с трепещущей в нем душой.

Он взглянул через плечо - и мгновенно понял, как чувствует себя пойманный за руку начинающий воришка. В брюках, свитере, распахнутой курточке и ярком сине-красном платке на голове стояла позади него Аня.

Щеки только горели у него по-прежнему, и, как бы взглядом со стороны отметив неослабевающий накал пылающего на них румянца, Сергей Павлович сложил про себя правдоподобное объяснение. Всегда рысью, знаете ли. Снаряжался под холод, а сегодня вон какая теплынь.

Словно и не конец октября. Он переступил с ноги на ногу, поднял и снова опустил на землю сумку с вещами. Шейка тоненькая, как у девочки. Она и есть девочка. Он замер в двух шагах от трясины, на ровной поверхности которой медленно поднимались и опадали пузыри его подлой натуры.

Чистая девочка с длинным носиком и маленькой родинкой на левой щеке. Зачать с ней ребенка. Двадцать лет спустя убеленный сединой Сергей Павлович Боголюбов прогуливался по Очаровательное создание, унаследовавшее от матери длинный носик, мягкие темные глаза и родинку на левой щеке. И верность, и чистоту. Папочка, по-моему, тебе холодно. Ах, ах, милая дочка, милый сыночек, милая женушка. Открой, папа, это я.

Незваный сын - хуже татарина. Там, - кивком головы указала Аня, - по ту строну шоссе, старый дом в лесу. Ни окон, ни дверей, но печь в изразцах". Сочувствие угадал Сергей Павлович в ее глазах и, может быть, и того хуже: Я должен перед вами извиниться". Она молча смотрела на него. Подъехал, кренясь набок и с треском распахивая дверцы.

Битком набит и молчалив, словно снаряжен на похороны. А Россию, мать ее Сергей Павлович поставил на ступеньку ногу, за чьей-то спиной в ватнике свободной рукой нашарил поручень и, подтянувшись, надавил плечом. Когда наконец ему удалось встать лицом к захлопнувшимся дверцам, автобус уже тронулся, и перед разочарованным взором Сергея Павловича сначала проплыла похожая на пещеру бетонная будка, затем потянулись, сменяя друг друга, темно-зеленые шатры елей, почти сквозная березовая роща, озеро с тускло поблескивающей водой и россыпью серых изб вокруг.

Но, будучи спрошен собой: Расставшись с автобусом, полчаса спустя кинулся на штурм прибывшей к третьей платформе электрички и, как Зимний, взял ее почти без потерь, если не считать оттоптанной чьим-то богатырским сапогом ноги. Даже местечко на деревянной лавке удалось захватить ему, и теперь он сидел, имея по правую от себя руку дремлющего мужичка в кепке и в куртке с плешивым искусственным мехом на воротнике, по левую - грузную тетку с пустым рюкзаком на спине, а напротив - пожилую семейную пару двух мышек, затеявших опасное путешествие и мертвенно-бледного старика с бельмом, почти полностью закрывшим один его глаз.

Стук колес крупной дрожью отдавался в теле Сергея Павловича. На каждой остановке в вагон поначалу протискивались, а затем неким чудодейственным образом просачивались люди, на лицах которых еще бушевали отблески пережитой ими у дверей битвы. Вместе с прибывающим народом различные запахи наполняли воздух: И слышал ответ грозный и честный: Нам хоть бы докторской кусок в наш русский тощенький мешок". Сюда вильнет, туда вильнет. И рыбку съесть, и на хрен сесть.

Эту партию сраную давно надо было раскассировать, а после того первым делом - мумию на свалку". Мышка-муж зарделся, обвел соседей напротив ищущим взглядом и остановил свой выбор на Сергее Павловиче. На Владимира Ильича замахнулись! Старик скосил бельмо на мышку. И зрячий глаз его, и бельмо источали презрение.

Затем он вбуровил свой голубой циклопический глаз в переносицу Сергея Павловича и с жестокой усмешкой на бледном лице объявил, что гаденышей давил и в зоне. Все мужья Раисы Горбачевой! Все перемешалось в России и стало действительно непостижно уму.

Взять хотя бы эту электричку, а также другие, со свистом Соловья-разбойника проносящиеся мимо. По нынешним временам им полагалось бы ржаветь в своих стойлах или валяться под насыпью, пустые глазницы уставив в небо.

Но бегут из последних сил. Чахнущее государство с артериальным давлением близким к нулю костяным пальцем грозит мне со смертного одра: Труд, делающий человека свободным, есть дело чести, доблести и геройства.

Инстинкт службы сходит на нет, а жажда жизни гонит за колбасой. Хеопс построил пирамиду, а советская власть - трехсотмиллионную очередь. Катись со своим удостоверением, недобиток! Дайте пожрать хоть чечевичной похлебки, и я буду ваш до гроба, в чем перед лицом товарищей торжественно клянусь и моей собственноручной подписью подтверждаю: Мыриков, победитель социалистического соревнования.

Есть ли что-либо более несовместимое, чем все это и Сергей Павлович обвел мысленным взглядом плотную массу ближних и дальних своих спутников и соотечественников , и представший перед ним в лесу белый старичок с его странными словами? Дорогая моя Отчизна немедля отправит старца куда подальше, как очередь - инвалида войны. Но между тем и в себе самом, на дне души, отмечал Сергей Павлович глухое раздражение, несомненно направленное против нежданного собеседника и в некотором роде обличителя.

Теперь ему за улыбку и беспричинный восторг свой было неловко - так, будто он сморозил глупость и в общем тяжелом молчании один только над ней смеялся. Одновременно он стыдился своего раздражения, сознавая, но не желая и даже боясь признать, что случившееся с ним было чудом, незаслуженным даром небес, первой за всю его жизнь и, вероятно, последней милостью судьбы. Нельзя же в конце концов считать эту милость второй, отводя первое место явлению Людмилы Донатовны и длинной череде проведенных с нею страстных ночей.

Бешеный приступ любовной горячки, угаснувшей с треском и чадом. Тот, в свою очередь, недобро на него посмотрел. Тотчас, правда, возник вопрос о причинах его побега из "Ключей" - но электричка уже вплывала в Москву. Из вагона Сергей Павлович наддал московской рысью по самому краю платформы, нырнул в метро, вприпрыжку сбежал по эскалатору, казенным голосом приговаривая: Откуда вы повылазили в этот еще далекий от завершения трудового дня час?

Отчего вы мечетесь под землей из конца в конец угрюмого города? Что ищете в далеких от ваших панельных трущоб торговых точках? Что кинули в родных домах с коврами на стенах и дерьмом в лифтах? По грубому принуждению слившись в единое целое с телами случайных попутчиков, притиснутый ими к дверям, пронесся во мраке свет погас до следующей станции, вылетел пробкой, ворвался во главе нового приступа и в несравненно более выгодной позиции, два перегона ухитрившись продремать лошадиным способом, доехал до пересадки.

За счастье не быть ее мужем все прощаю. Обернувшись, увидел прелестное девичье лицо. Мой нежный и ласковый зверь.

Затем, перемахивая через ступеньки, коротеньким эскалатором вверх - но всего лишь для того, чтобы произнести тихое проклятье вслед красным огням уходящего в темноту поезда.

Страшные часы метрополитена показывали неумолимо убывающую жизнь. Смертельным шагом идет по мне время. Через три остановки на четвертой, из первого вагона круто направо на лестницу, там налево, потом снова направо - и, едва высунув голову из-под земли, увидел подкатывающий к остановке троллейбус.

О-о, где мое дыхание! Смерть настигла его на бегу. Еще немного, еще чуть-чуть, я так давно не видел папу! Да пройдите же вы вперед, бараны, видите, человек висит. О, стадо бесчувственное, бессмысленное, бессердечное! Родина, дай нам больше троллейбусов. Не маршрут, а кремлевская стена с прахом пламенных революционеров. Один судил врагов народа, другой хрестоматийно упал в голодный обморок, третий велел покончить с царем, царицей, царевнами и царевичем.

Троллейбус, отвори мне дверь, я приехал. Перед ним, в овраге, труба заглатывала убитую городом речку, слева тянулся забор кооперативного гаража, а справа под номером 23, фасадом на улицу стоял серый дом в девять этажей и шесть подъездов. Первый подъезд, седьмой этаж, квартира Крупная крыса неторопливо вышла навстречу, едва Сергей Павлович открыл дверь. На ходу повернув в его сторону острую морду, она мгновенно и цепко осмотрела Сергея Павловича, отметила нерешительно отведенную им для удара ногу и, тяжело спустившись по ступенькам, скрылась в дыре под крыльцом.

Длинный хвост уполз вслед за ней. На пороге отцовской квартиры Сергей Павлович застыл в скоротечной борьбе с нахлынувшим вдруг на него желанием бежать отсюда куда глаза глядят - хотя бы в те же "Ключи", к деликатнейшему Зиновию Германовичу, или к другу Макарцеву, или Он горько поразился своему одиночеству.

За дверью послышалась ему чья-то запинающаяся поступь в сопровождении мерных слоноподобных шагов. Затем проволокли стул, звякнули, брякнули, и после мгновения глубокой тишины потрясли папину квартирку нестройным хором трех голосов: Принял не менее трехсот, определил Сергей Павлович и сказал: Сергей Павлович стукнул кулаком в дверь.

У меня мочевой пузырь лопнет". Замок щелкнул, дверь отворилась, и мимо отца, картинно раскинувшего руки, Сергей Павлович кинулся в уборную, по пути успев обнаружить на кухне кроме Бертольда еще и красавицу мощного телосложения, сияющую юным румянцем. Пока Сергей Павлович стоял над унитазом, на кухне разлили, выпили и закусили. Странно, что папа стерпел "нищего" - да еще при деве румяной и толстой, перед которой без всякого сомнения выхаживал этаким гогольком и напускал на себя усталую важность знаменитого журналиста.

Седина в бороду, а гадкий бесенок - в ребро. Но далеко ему до железного Зиновия, хотя тот и старше на девять лет. А известно ли в любимой прогрессивным населением газете "Московская жизнь", что благородные седины Боголюбова-отца и пышным бантом повязанный на безнадежно старой шее шелковый галстук скрывают бытового пьяницу?

Будто бы не приводил я в чувство с помощью нашатыря и ледяного душа рухнувших под стол певцов перестройки из папиной редакции. Иногда, особенно по утрам, столкнувшись с отцом на пороге ванной или на кухне, Сергей Павлович вдруг обнаруживал в себе трудно определимое чувство. Ни в коем случае нельзя было назвать его любовью - но в то же время невозможно было отрицать наличия в нем сердечной теплоты; вряд ли это была всего лишь жалость - однако синенькие мешочки под глазами Павла Петровича, склеротический румянец и запавший без вставных челюстей рот вызывали у Сергея Павловича желание приобнять папу за плечи, притиснуть к себе и сказать, что не худо бы ему поберечь свое здоровье; и уж наверное был тут совсем ни при чем голос крови, который за долгие годы, проведенные в отдельной от папы жизни, ни единым звуком не потревожил душу Сергея Павловича, - хотя в последнее время с потрясением естествоиспытателя, нечаянно обнаружившего нерасторжимую связь двух прежде казавшихся чужими особей, он находил в себе несомненные признаки кровного родства: Скорее всего, нечто похожее по отношению к сыну испытывал и Павел Петрович.

Иначе с какой стати пустил он его под свой кров и терпел, несмотря на явные неудобства совместного обитания. Говоря яснее и короче, в этой причудливой смеси из едва теплящихся человеческих чувств преобладало сознание обоюдной вины, о которой Сергей Павлович молчал, а Павел Петрович проговорился лишь однажды, будучи в сильном подпитии и предварительно обложив сына и даже указав ему на дверь неверной рукой: Вспомните хотя бы малоудачных детей Льва Николаевича Толстого".

У нее память, знаешь где? Вот здесь, - хлопнул он ее по мощному заду, - и здесь! Скажешь - не скажешь, я на тебя все равно болт положил. Моя Кирка - баба умная, она знает, когда выступить, а когда воды в рот набрать. А тебе Паша даст ревматическим копытом под зад, и покатишь ты, Сержик, отсюда, как колобок".

Ну и селедка, - брезгливо сморщился Бертольд, - на какой ты ее помойке откопал? Мне тут клиент припер банку иваси - пальчики оближешь! А у тебя, ей-богу, покушать нормально нельзя. Мне после твоей селедки за путевкой на толчок бежать надо". Паша по-соседски меня позвал, я девушку пригласил, она со мной уединиться желает, а я желаю по взаимному влечению вставить ей что надо куда надо Что спереди, что сзади - как мяч футбольный.

Забил бы я в твои ворота, а тут Пришел, - кивнул Бертольд в сторону Сергея Павловича, - испортил песню".

Бессмысленность случайных совпадений, опутавших меня по рукам и ногам. Бедный зайчик, стакан живой крови, попался и закричал душераздирающим криком: Но топор уж заострен и над зайцем - что? Лег он на просеке с пробитой головой. Знаете ли вы, что я мертв? Лишь по виду живой человек взял сейчас рюмку, наполненную папой под осуждающим взглядом Бертольда, и медленно перелил ее в бесчувственную утробу. И по многолетней привычке - но совсем, как живой - сначала понюхал, а потом безразлично сжевал корку черного хлеба.

Прибавление в духе Макарцева: Здесь "Шакалу" всякий рад. Но в самом деле: И если бы я был не мертв, а жив, разве лгал бы сию минуту сам себе, что лишь от чудесного моего собеседника узнал о ее существовании? Со смутной догадкой о ней мы рождаемся, но чем больше живем, тем безысходней мертвеем, и наезженными, истоптанными путями до конца дней человеческим стадом бредем к последнему обрыву. Я рыдаю, он смеется, папа твой сейчас напьется. Если бы я был не мертв, а жив, разве сидел бы я за одним столом с ходячим трупом - Бертольдом, с его нарумяненной молодой подругой-покойницей и бедным папой, скончавшимся от фантазии, что своим пьянством он мстит злодейке-судьбе?

И если бы я не высыхал день ото дня всю мою жизнь - так, что в конечном счете вместо бабочки-души в груди моей оказалась одряхлевшая куколка в сморщенном саване, щемящей болью напоминающая лишь изредка, что когда-то на ее месте была у этого человека живая душа, - разве затянула бы меня на самое дно вонючая трясина? Я вижу, ты в порядке. Вон она скулит, слышишь? Так выражала свое страдание Бася, такса Бертольда.

А мы пока с Люськой на твоем диване поваляемся". И вчера, и сегодня будто бы какая-то струна все туже натягивалась в Сергее Павловиче, дрожала, скрипела - и оборвалась. Сосед-шакал лишний раз повернул колышек. Чтобы этот скот, - ткнул он в сторону Бертольда, - мог совокупляться здесь со своей шлюхой?! Да ты его прогони! Выгони к чертовой матери!

Папа выпрямился, нахмурился и строго глянул на сына. Мне только слово сказать, и тебя в помойке найдут, где тебе самое место Страстишки у твоего папочки Пусть платит, старый козел". Долг чести, так сказать. Какая честь в пьянстве и похоти! Между тем, наполнив две рюмки, Бертольд протянул одну румяной деве, а вторую взял себе. Пей и на выход. А эти пусть гниют дальше". Когда за Бертольдом Денисовичем Носовцом, посулившим на прощание, что отныне Павлу Петровичу жизнь вовсе не будет казаться раем, и его тяжеловесной спутницей, нисколько не обидевшейся на Сергея Павловича за "шлюху" и даже не без намерения задевшей его на ходу горячим и мощным бедром, захлопнулась дверь, Боголюбов-сын безучастным взором обвел крохотную кухню папиной квартирки.

Гора грязной посуды в раковине, затем - стол, он же шкаф для кастрюль и тарелок с повисшей на одной петле дверцей, газовая плита с четырьмя покрытыми жирной копотью конфорками, полутемный угол, оккупированный армией рыжих тараканов, черное окно, в котором видны были дома на той стороне оврага и повисшая над ними яркая луна, и, наконец, разруха недавнего застолья и дремлющий со склоненной на грудь головой Павел Петрович.

Поразительно, до чего легко тело. Во всяком случае - бесплотно. Сбросил плоть, состоящую из похоти, выпивок и закусок. У папы на кухне осталась она. Теперь даже самый слабый поток воздуха подхватит и понесет меня в окрестности сияющей луны. Руки раскинув, как крылья, лечу. В какие края изволите держать путь, спросила повстречавшаяся над Ленино-Дачное сова, дружески подмигнув круглым желтым глазом.

Имею честь представиться, милая совушка: Куда ветер дунет - туда и полечу над грешной землей, не тяготясь воспоминаниями о лучших днях. Э-э, братец названый, с усмешкой отвечала ему птица ночи, знала бы, где падать, стелила б соломку. Однажды у ног упал голубок. Шел в булочную, а он грянулся об асфальт, дернул сизой головкой и застыл. Глаза открыты и мертвы. Несчастная любовь, поруганная верность. В пьяном виде ему изменила жена, и, решив наложить.

Тягостное впечатле-ние производит даже на бывалых людей упавшее с высоты седьмого этажа тело. Сергею Павловичу не спалось на диване, едва не ставшем местом утех Бертольда с его красавицей, и он, кляня соседа-шакала, папу и себя за мгновенную игру воображения, ненароком подсовывавшего ему ослепительно-голую Люсю с бермудским треугольником рыжеватых волос между ног , зажигал свет и наугад тащил к себе с журнального столика одну из газет, которые Павел Петрович во множестве приносил из редакции.

Но едва лишь глаза его находили на серой странице что-нибудь вроде "перестройки, не имеющей альтернативы" или "тактики компромиссов, избранной Горбачевым, и медленно, но верно продвигающей общество вперед", как он с отвращением отшвыривал газету, гасил лампу и в темноте ожесточенно лупил подушку, безуспешно пытаясь успокоить на ней усталую голову. Теперь, однако, новой занозой вонзался в его сознание Горбачев с перестройкой, и Сергей Павлович, опровергая продвижение вперед , вяло перечислял: Как они все надоели: Великих мужей ты давно не рожала, Россия.

Зато по количеству злодеев ты впереди планеты всей. А ныне Михал Сергеич, пятимесячный выкидыш одряхлевшей советской матки. Вожди приходят и уходят, а Отечество гниет. И я с ним вместе. Бедный доктор, куда тебя занесло? Вдруг слово "Бог" прозвучало над ним.

Он вздрогнул и приподнялся. Густую черноту за окном уже размывал первый свет. Серыми тенями пролетали поднимавшиеся из оврага клочья тумана. В соседней комнате папа перемежал булькающий храп долгими стонами. Отдаст Богу душу", - подумал Сергей Павлович и, еще раз с изумлением прислушавшись к этому слову: БОГ, покачал головой и вслух сказал самому себе: Он понял, что не заснет, взял папиросу и пошел на кухню, по пути заглянув в соседнюю комнату, насыщенную непрерывно исходящими от Павла Петровича сивушными парами.

Родной его отец со вздохом повернулся на другой бок - лицом к стене. От включенного на кухне света полчище тараканов с неслышным топотом кинулось по углам и щелям. Сергей Павлович брезгливо повел плечами. Тварь вездесущая, наглая, скверная. Макарцев предлагает взамен памятника Юрию Долгорукому, в москов-ском обиходе именуемого "конь с яйцами", поставить другой - с исполин-ским тараканом на пьедестале и надписью золотом: Я чувствую, что во мне должна начаться какая-то новая жизнь.

Он ржет в ответ: Со мной, может быть, чудо случилось - а я сам себе боюсь в том признаться и бегу от него с талмудом по диамату в одной руке и пособием для психиатра - в другой. Шаркая ногами в рваных тапочках, вошел папа, Павел Петрович, и не говоря ни слова, налил в кружку воды из-под крана и выпил залпом.

Затем тусклым взглядом окинул сваленную в раковине посуду, стол, сына и произнес слабым голосом: Узнав это, Павел Петрович покачал головой и молвил: Сергей Павлович ощутил мучительную жалость к отцу, к тощим его ногам с вздувшимися синими венами, к седой жиденькой поросли на груди и выпирающим ключицам. Сам не можешь - я тебя к одному доктору отведу, его Витька Макарцев хорошо знает.

Курс пройдешь - и на эту отраву, - указал он на порожнюю бутылку, - смотреть не захочешь, не то что пить". Павел Петрович, однако, как раз тем и занимался, что внимательно изучал пустые водочные посудины: Не веря огорченным глазам, он даже подносил их ко рту, далеко запрокидывая голову и дергая острым кадыком, - но ни капли не упало из горлышек в пылающую его утробу. В цивилизованных странах можно даже по телефону позвонить и тебе принесут.

И сто первый раз сдохнешь - уже окончательно и бесповоротно, когда увидишь, что ни водки, ни пива, ни поганого винца". Мои курсы я все прошел - все до единого! Ни учить меня, ни лечить меня И я прошу вас, Сергей Павлович, во избежании нашей с вами абсолютной разлуки Здесь, черт побери, не дом престарелых, а я не ваш пациент!

Тебе пары кальсон скоро купить будет не на что. И еще с "шакалом" связался. Он отца родного за копейку удавит, а тебя и подавно И ты не думай! На хер мне твоя фальшивая забота! Рот на квартиру не разевай - не будет ее у тебя!

Меня бабка, пока я у нее жил, так и звала: Я еще тогда думал: Меня бабушка два раза с собой брала. Мне тогда лет шесть было И кладбища не помню". Папа встал, удачно подцепил ногой тапок и, запахнув халат, шагнул к плите. Но, клянусь, я другой такой страны не знаю, где от похмелья гибнет человек.

Цена рюмки - жизнь. Третьего дня Кирилл Игнатьев помер, в "Вечерней газете" был замом главного. И Павел Петрович зажженной спичкой сначала указал на потолок кухни, давно утратившей белизну, а затем, обжигая пальцы, успел донести гаснущий огонек до конфорки. Газ вспыхнул, папа с проклятьем отшвырнул догоревшую спичку. Отец Боголюбов с грохотом поставил на плиту чайник, повернулся к сыну и в лицо ему закричал сиплым шепотом: Кладбище знаю - на Востряковском голубушку Ниночку похоронили.

Но могилки ее и для меня местечка с ней вместе там нет! И где теперь ее косточки бедные Сына подкинул, могилу жены не сберег. Теперь ты льешь слезы, жалкий старик. А раньше кружился, наплевав на живых. Заодно - и на мертвых. Над виноватой головой старшего Боголюбова готов был произнести свой суд младший.

Сын - отца собрался пронзить страшным словом: Разве навещал он могилу матери своей и разве плакал над ней? Разве беззаветная любовь гнала его трудиться над убранством последнего маминого жилища и в знак сыновней печали сажать дрожащую от вечной скорби осинку? И разве могила его души не оказалась темней и холодней, чем та, в которую однажды осенью положили маму?

Но не буду, как папа, оправдываться жизнью, жестокость которой заглушает память и душит любовь. Не жалости прошу, а понимания. Взгляните на мальчика казенного, который изо всех сил спешит вырасти, чтобы его не затоптали. Ни мертвая мама, ни живой папа не научили его чисто подтирать зад и сморкаться в платок. Взгляните на старшеклассника прыщавого в рваной курточке, изнывающего от ночной тяги к рукоблудию и мучающегося раскаянием в конце.

Взгляните на человека совсем молодого, но угрюмого стариковской угрюмостью из-за невозможности утолить свои желания на стипендию и скудный приработок, который доставляли ему дежурства в 1-й Градской больнице. Опускаю падение в женитьбу, вызванное, в сущности, постоянным чувством голода обоих видов, и наступившее вскоре отвращение: Но с учетом всех вышеизложенных обстоятельств могло ли образоваться в Сергее Павловиче нечто вроде гумуса памяти, в котором бы укрепилось и выросло преданное сыновнее чувство?

В то же время он помнил - не сознанием своим, а телом; еще вернее - крохотным его кусочком, за тридцать с лишним лет отчего-то не сменившим кожу и сохранившим ощущение невыразимого блаженства от прикосновений мамы, когда она мыла его в корыте, или собирала гулять, или, сидя с ним рядом, читала книжку, или прикладывала к его лбу прохладную ладонь.

Потом лицо ее внезапно пожелтело, и пальцы с неожиданной требовательной цепкостью стали хватать его за плечи. Ты меня выносила, выкормила и умерла; он меня бросил щенком и подобрал уже пожилым псом и теперь злится и грозит выгнать за то, что я по вечерам вою.

Честно говоря, ему следовало бы выть вместе со мной - хотя бы от тоски, которую он глушит вином. И свою голову опустил Сергей Павлович. Я, папа, только теперь понимаю, что главный ужас жизни - в ее бессмысленности". Но ты со стороны не смотри!

Хотя я тебе никудышный отец, но ты все-таки сын мне и должен понять, отчего у меня такой сюжет То есть, и об этом тоже, но совсем в другом смысле. Я хочу сказать, что своим образом жизни ты словно бы мстишь самой жизни. Ты ей словно назло Будто она сделала тебе нечто такое, что ты ей простить не можешь". Пока Сергей Павлович излагал пришедшие ему на ум соображения, скорб-ная тень постепенно ложилась на лицо отца его, Павла Петровича Боголюбова, придавая совершенно иной, почти трагический вид даже синеньким мешочкам под глазами и щекам, окрашенным нездоровым румянцем.

Но он меня смял! Он меня, как бумажку скомкал, и мной подтерся! Ты не бойся, я плакать не стану. У меня внутри одна водка - собирай слезы в рюмку и пей".

Папа отодвинул чашку, в которой остывал навязанный ему Сергеем Павловичем чай, встал и, запахнув халат, шагнул к плите, от нее - к окну, от окна, третьим шагом, снова к столу и остановился за спиной сына. Вот ты говоришь - я у тебя в интернате нечастый был гость. Может быть, я не спорю. Но ты вспомни - я ведь никогда с пустыми руками! Я тебе всегда что-нибудь тащил: А жрать знаешь как хотелось Так сосет, что выть готов.

И бежишь на помойку. А там собаки роются. Но ты уже сам, как собака. Они на тебя рычат и ты на них. Они что-нибудь ухватили и тащат - а ты глядишь, как бы у них эту тухлятину из зубов вырвать, да самому и сожрать". Памук Орхан - Мои странные мысли. Хемингуэй Эрнест - Последние хорошие места. Гришин Мирослав - Отец и сын. Бенцони Жюльетта - Драгоценности Медичи. Пьюжад-Рено Клод - Сад за каменной стеной. Летов Сергей - Кандидат в Будды. Рой Олег - Улыбка черного кота.

Сю Эжен - Агасфер. Между тем в будущем любят баранину, и разводят раздвоенных уток специально на мясо. Булычёв Кир - Сто лет тому вперед